Кто , тому 70 перед вами стихотворение поэта xx века марины цветаевой. анализируя текст, объясните, почему дети считают себя «царями». как меняется пространство комнаты и почему оно наполняется страхами? о каком «последнем сраженье» может идти речь? как автор противопоставляет мир детей миру взрослых. в зале над миром вечерних видений мы, дети, сегодня цари. спускаются длинные тени, горят за окном фонари, темнеет высокая зала, уходят в себя не медлим! минута настала! уж кто-то идет из угла. нас двое над темной роялью склонилось, и кра´дется жуть. укутаны маминой шалью, бледнеем, не смеем вздохнуть. посмотрим, что ныне творится под пологом вражеской тьмы? темнее, чем прежде, их лица, - опять победители мы! мы цепи таинственной звенья, нам духом в борьбе не упасть, последнее близко сраженье, и темных окончится власть. мы старших за то презираем, что скучны и просты их мы знаем, мы многое знаем того, что не знают они!

Скорее всего речи идет о времени революции
Когда были пионеры.
А дети всегда считают себя царями, так как родители о них заботятся,выполнять их прихоти и все прочее

Есть определенная категория людей, которые ничего не понимая в сути вопроса, тем не менее мнит себя большими специалистами и готовы развивать свои откровенно бердовые идеи часами, надоедая всем нормальным людям.

Другая категория людей во всем старается найти сложность, некую тайну, не понимая, что все в мире на самом деле устроено очень просто. Для таких людей простой ларчик без замка кажется вещью невозможной, в которой обязательно должен быть секрет, потому что они не представляют, что можно просто откинуть крышку, не выискивая скрытой кнопки.

Про эти две категории и написана басня Крылова "Ларчик": про псевдомастеров и про сторонников сложностей. Соответственно над ними автор и смеется.

Обед у Манилова в поэме "Мертвые души" (текст эпизода)

"...Неизвестно, до чего бы дошло взаимное излияние чувств обоих приятелей, если бы вошедший слуга не доложил, что кушанье готово.
покорнейше, – сказал Манилов. – Вы извините, если у нас нет такого обеда, какой на паркетах и в столицах, у нас просто, по русскому обычаю, щи, но от чистого сердца. Покорнейше
Тут они еще несколько времени поспорили о том, кому первому войти, и наконец Чичиков вошел боком в столовую.
В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова, которые были в тех летах, когда сажают уже детей за стол, но еще на высоких стульях. При них стоял учитель, поклонившийся вежливо и с улыбкою. Хозяйка села за свою суповую чашку; гость был посажен между хозяином и хозяйкою, слуга завязал детям на шею салфетки.
– Какие миленькие дети, – сказал Чичиков, посмотрев на них, – а который год?
– Старшему осьмой, а меньшему вчера только минуло шесть, – сказала Манилова.
– Фемистоклюс! – сказал Манилов, обратившись к старшему, который старался освободить свой подбородок, завязанный лакеем в салфетку.
Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое отчасти греческое имя, которому, неизвестно почему, Манилов дал окончание на «юс», но постарался тот же час привесть лицо в обыкновенное положение.
– Фемистоклюс, скажи мне, какой лучший город во Франции?
Здесь учитель обратил все внимание на Фемистоклюса и, казалось, хотел ему вскочить в глаза, но наконец совершенно успокоился и кивнул головою, когда Фемистоклюс сказал: «Париж».
– А у нас какой лучший город? – спросил опять Манилов.
Учитель опять настроил внимание.
– Петербург, – отвечал Фемистоклюс.
– А еще какой?
– Москва, – отвечал Фемистоклюс.
– Умница, душенька! – сказал на это Чичиков. – Скажите, однако ж… – продолжал он, обратившись тут же с некоторым видом изумления к Маниловым, – в такие лета и уже такие сведения! Я должен вам сказать, что в этом ребенке будут большие
– О, вы еще не знаете его, – отвечал Манилов, – у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, – продолжал он, снова обратясь к нему, – хочешь быть посланником?
– Хочу, – отвечал Фемистоклюс, жуя хлеб и болтая головой направо и налево.
В это время стоявший позади лакей утер посланнику нос, и очень хорошо сделал, иначе бы канула в суп препорядочная посторонняя капля. Разговор начался за столом об удовольствии спокойной жизни, прерываемый замечаниями хозяйки о городском театре и об актерах. Учитель очень внимательно глядел на разговаривающих и, как только замечал, что они были готовы усмехнуться, в ту же минуту открывал рот и смеялся с усердием. Вероятно, он был человек признательный и хотел заплатить этим хозяину за хорошее обращение. Один раз, впрочем, лицо его приняло суровый вид, и он строго застучал по столу, устремив глаза на сидевших насупротив его детей. Это было у места, потому что Фемистоклюс укусил за ухо Алкида, и Алкид, зажмурив глаза и открыв рот, готов был зарыдать самым жалким образом, но, почувствовав, что за это легко можно было лишиться блюда, привел рот в прежнее положение и начал со слезами грызть баранью кость, от которой у него обе щеки лоснились жиром. Хозяйка очень часто обращалась к Чичикову с словами: «Вы ничего не кушаете, вы очень мало взяли». На что Чичиков отвечал всякий раз: «Покорнейше благодарю, я сыт, приятный разговор лучше всякого блюда».
Уже встали из-за стола. Манилов был доволен чрезвычайно и, поддерживая рукою спину своего гостя, готовился таким образом препроводить его в гостиную, как вдруг гость объявил с весьма значительным видом, что он намерен с ним поговорить об одном очень нужном деле.
– В таком случае позвольте мне вас попросить в мой кабинет, – сказал Манилов и повел в небольшую комнату, обращенную окном на синевший лес. – Вот мой уголок, – сказал Манилов.