Какая пословица подходит к сказке мэри поппинс?

История действительно замечательна, и мало похожа на сказку. Уж скорее по стилю она напоминает "Троих в лодке, не считая собаки" Джерома К. Джерома. Очень тонкое юмористическое произведение. И глубокое - как и любой хороший юмор.  А терпение побеждает весьма относительно. И не все, а все, кроме смерти.  Но это очень сомнительная победа. Терпение перенести все, что угодно - так вернее. Но, зачастую, терпение - не победа, а, наоборот, поражение. Поэтому к этому произведению я бы подобрала пословицу: "Терпение и труд всё перетрут".

Главный герой открывал в людях их особые качества и маленькие пристрастия. В этом ему их малозаметные жесты и мимические выражения. Он так живописал их, словно они жили самостоятельно: тонкий костлявый палец с отточенным остро ногтем, неожиданно хитрое, нестрогое подмаргиванье швейцара, благоговейное поглаживание стола, показавшееся чудесным...Окружающие предметы в детстве виделись герою одушевлёнными, полными своих маленьких тайн и странной, ни на чью не похожей жизни. Только герой рассказа мог понимать их, поэтому он говорит, что все они «были мои».

По развитию сюжета кажется, что маляр проснется и мальчишек отлупит. Но маляр оказался добрым и снисходительным человеком. Под напускной грубостью крылась ласковость и нежность по отношению к детским шалостям. 
"Маляр оттрепал Ваську и грозил окунуть в ведерко, но скоро развеселился, гладил по спине Ваську и приговаривал: 
― А ты не реви, дурашка. Такой же растет у меня в деревне. Что хозяйской краски извел, ду-ра… да еще ревет!. . 
С того случая маляр сделался нашим другом. Он пропел нам песенку и про темный лес, как срубили сосенку, как «угы-на-ли добра-молодца в чужу-дальнюю сы-торонушку… » Хорошая была песенка. И так жалостливо пел он ее, что думалось мне, ― не про себя ли и пел ее? Пел и еще песенки ― про «темную ноченьку, осеннюю» , и про «березыньку» и еще ― про «поле чистое» … 
Впервые тогда, на крыше сеней, почувствовал я неведомый мне дотоле мир, ― тоски и раздолья, ― таящийся в русской песне, неведомую в глубине своей душу родного мне народа, нежную и суровую, прикрытую грубым одеянием. Тогда, на крыше сеней, в ворковании сизых голубков, в унылых звуках маляровой песни, приоткрылся мне новый мир ― и ласковой и суровой природы русской, в котором душа тоскует и ждет чего-то… Тогда-то, на ранней моей поре, ― впервые, может быть, ― почувствовал я силу и красоту народного слова русского, мягкость его и ласку, и раздолье. Просто пришло оно и ласково легло в душу. Потом ― я познал его: крепость его и сладость. И все узнаю его"…