С" что подарила васе встреча семьёй пана тыбурция"

          -- ты возьмешь к нам моего лонгрена? -- сказала она.       -- да. -- и так крепко поцеловал он ее вслед за своим железным "да", что она засмеялась.       теперь мы отойдем от них, зная, что им нужно быть вместе одним. много на свете слов на разных языках и разных наречиях, но всеми ими, даже и отдаленно, не передашь того, что сказали они в день этот друг другу.       меж тем на палубе у гротмачты, возле бочонка, изъеденного червем, с сбитым дном, открывшим столетнюю темную благодать, ждал уже весь экипаж. атвуд стоял; пантен чинно сидел, сияя, как новорожденный. грэй поднялся вверх, дал знак оркестру и, сняв фуражку, первый зачерпнул граненым стаканом, в песне золотых труб, святое вино.       -- ну, -- сказал он, кончив пить, затем бросил стакан. -- теперь пейте, пейте все; кто не пьет, тот враг мне.       повторить эти слова ему не пришлось. в то время, как полным ходом, под всеми парусами уходил от ужаснувшейся навсегда каперны "секрет", давка вокруг бочонка превзошла все, что в этом роде происходит на великих праздниках.       -- как понравилось оно тебе? -- спросил грэй летику.       -- капитан! -- сказал, подыскивая слова, матрос. -- не знаю, понравился ли ему я, но впечатления мои нужно обдумать. улей и сад!       -- что? ! -- я хочу сказать, что в мой рот впихнули улей и сад. будьте счастливы, капитан. и пусть счастлива будет та, которую "лучшим грузом" я назову, лучшим призом "секрета"!       когда на другой день стало светать, корабль был далеко от каперны. часть как уснула, так и осталась лежать на палубе, поборотая вином грэя; держались на ногах лишь рулевой да вахтенный, да сидевший на корме с грифом виолончели у подбородка задумчивый и хмельной циммер. он сидел, тихо водил смычком, заставляя струны говорить волшебным, неземным голосом, и думал о

Яродился в 1887 году 22 октября старого стиля (3 ноября нового) в городе воронеже.       написал я эту обычную для жизнеописаний фразу и подумал: как уместить на нескольких страницах краткой автобиографии долгую жизнь, полную множества событий? один перечень памятных дат занял бы немало места.       но ведь этот небольшой сборник стихов, написанных в разные годы (примерно с 1908 по 1963), в сущности, и есть моя краткая автобиография. здесь читатель найдет стихи, в которых отразились разные периоды моей жизни, начиная с детских и отроческих лет, проведенных на окраинах воронежа и острогожска.       отец мой, яков миронович маршак, работал мастером на заводах (потому-то мы и жили на фабричных окраинах). но работа на мелких кустарных заводишках не удовлетворяла одаренного человека, который самоучкой постиг основы и непрестанно занимался различными опытами. в поисках лучшего применения своих сил и знаний отец со всей семьей переезжал из города в город, пока наконец не устроился на постоянное жительство в петербурге. память об этих бесконечных и нелегких переездах сохранилась в стихах о моем детстве.       в острогожске я поступил в гимназию. выдержал экзамены на круглые пятерки, но принят был не сразу из-за существовавшей тогда для учеников-евреев процентной нормы. сочинять стихи я начал еще до того, как научился писать. многим обязан я одному из моих гимназических учителей, владимиру ивановичу теплых, который стремился привить ученикам любовь к строгому и простому, лишенному вычурности и банальности языку.       так бы я и прожил в маленьком, тихом острогожске до окончания гимназии, если бы не случайный и совершенно неожиданный поворот в моей судьбе.       вскоре после того, как отец нашел работу в питере, туда переехала и моя мать с младшими детьми. но и в столице семья наша жила на окраинах, попеременно за всеми заставами - московской, нарвской и невской.       только я и мой старший брат остались в острогожске. перевестись в петербургскую гимназию нам было еще труднее, чем поступить в острогожскую. случайно во время летних каникул я познакомился в петербурге с известным критиком владимиром васильевичем стасовым. он встретил меня необыкновенно радушно и горячо, как встречал многих молодых музыкантов, художников, писателей, артистов.       помню слова из воспоминаний шаляпина: "этот человек как бы обнял меня душою своей".       познакомившись с моими стихами, владимир васильевич подарил мне целую библиотечку классиков, а во время наших встреч много рассказывал о своем знакомстве с глинкой, тургеневым, герценом, гончаровым, львом толстым. мусоргским. стасов был для меня как бы мостом чуть ли не в пушкинскую эпоху. ведь родился он в январе 1824 года, до восстания декабристов, в год смерти байрона.       осенью 1902 года я вернулся в острогожск, а вскоре пришло письмо от стасова, что он добился моего перевода в петербургскую 3-ю гимназию - одну из немногих, где после реформы министра ванновского сохранилось в полном объеме преподавание древних языков. эта гимназия была параднее и официальное моей острогожской. в среде бойких и щеголеватых столичных гимназистов я казался - самому себе и другим - скромным и робким провинциалом. гораздо свободнее и увереннее чувствовал я себя в доме у стасова и в просторных залах публичной библиотеки, где владимир васильевич заведовал художественным отделом. кого только не встречал я здесь - профессоров и студентов, композиторов, художников и писателей, знаменитых и еще никому не известных. стасов возил меня в музей академии художеств смотреть замечательные рисунки александра иванова, а в библиотеке показывал мне собрание народных лубочных картинок с надписями в стихах и в прозе. он же впервые заинтересовал меня сказками, песнями и былинами.