Как относится троекуров к своей дочери марии

Хоть он и любил дочь до безумия, но обходился с нею со свойственным ему своенравием, то стараясь угождать ее прихотям, то пугая ее суровым, а иногда и жестоким обращением. Уверенный в ее привязанности, никогда не мог добиться ее доверительности . 

Он обожает свою Машу, но делает ее несчастной, выдав за богатого, но нелюбимого ею старика.

Пушкин говорит об отношение Троекурова к своей дочери так: 
«Хоть он и любил дочь до безумия, но обходился с нею со свойственным ему своенравием, то стараясь угождать ее прихотям, то пугая ее суровым, а иногда и жестоким обращением. Уверенный в ее привязанности, никогда не мог добиться ее доверительности» . 
И к семнадцати годам Маша стала скрытной, чуткой и мечтательной девушкой, увлеченной французскими романами. 
Он обожает свою Машу, но делает ее несчастной, выдав за богатого, но нелюбимого ею старика.

Отчего бывает так грустно, когда осенью опадает последняя листва, а в небе последние птицы улетают на юг? Почему в душе щемит тоска, когда наблюдаешь «голые» деревья, окутанные густым зимним туманом? Грусть, печаль, тоска, и в то же время нежность и изысканность делают японскую поэзию неповторимо мудрой, глубокой и красивой. Японская поэзия бесконечно жизнеутверждающая. Ведь за зимой обязательно последует весна, за ночью утро, за разлукой новая встреча. Благодаря этим, казалось бы, несочетаемым вещам японская поэзия имеет свой неповторимый привкус, уже долгие годы, привлекая внимание и будоража сердца.

Японцы влюблены в красоту, необыкновенно умеют ее чувствовать и переживать, умеют открывать ее в незаметном, неброском, повседневном, умеют ее создавать, а вернее, подавать, раскрывать, делать явленной и для не столь подготовленного взгляда — как, например, в искусстве икебаны. Общее знание подтверждают исследователи японской культуры, да и сами японцы, когда пишут о себе статьи для европейцев. Естественным следствием такого общего знания об отношении японцев к красоте является общее представление: японцы — «дети природы», они пребывают в гармонии с окружающим миром.

Множество японских авторов пишут свои творения, казалось бы, об одном герое.… К примеру, Сэй Сёнагон (966 — 1017), столь остро чувствующая красоту во всем: в явлениях природы, в словах, в жестах и поступках, в людях и творениях их рук, — как она старается исключить себя из предстающей взгляду картины, по крайней мере — оставить себя в полутени: и в повествовании, и в жизни! Вот, например, свита императрицы рассаживается по экипажам: «Пока мы стояли тесной толпой, можно еще было прятаться за спинами других, но вот стали выкликать наши имена по списку. Волей-неволей пришлось выйти вперед. Не могу описать, какое мучительное чувство одолело меня. Из глубины дворца сквозь опущенный занавес на меня смотрело множество людей, и среди зрителей была сама императрица. Я оскорблю ее глаза своим неприглядным видом… При этой горькой мысли меня холодный пот. Мои тщательно причесанные волосы, казалось мне, зашевелились на голове». Она всегда— так же, как и герой Мисима, — противопоставлена прекрасному своим остро ощущаемым уродством, которого, кажется, и не было вовсе, но о котором она ни на минуту не забывает. Кажется, красота может существовать в любом месте мира, но тот, от лица кого ведется повествование, ее безнадежно лишен — потому, возможно, что он должен остаться другим для прекрасного, вторым, без которого не будет и первого.

Японцы бескорыстно влюблены в красоту. «Любить, восхищаться, радоваться, не желая при этом обладать объектом любви и восхищения, — вот на что обращал внимание Судзуки, сравнивая образцы английской и японской поэзии», — утверждает Эрих Фромм (немецкий философ, психоаналитик, один из основателей неофрейдизма и фрейдомарксизма.)

При знакомстве с японской поэзией больше всего поражает устойчивость ее форм. Поражает увидеть и отразить столь великое в малом. Показать весь мир, его природную красоту и естественность в коротких трех- или пятистишиях.…Это великое искусство.

Агафья Матвеевна раньше почти никогда не видела таких людей,
как Обломов, скорее всего он и понравился ей потому,
что не был из ее круга, и им не приходилось никогда встречаться.
Она сравнивает его с покойным мужем и с Тарантьевым, но он,
по ее мнению, совершенно другой человек, у него другие движения,
позы, фразы, он будто сияет спокойствием, красотой и добротой.

Обломову Пшеницына напоминала картину детства, деревню Обломовку.
Она внушала ему спокойствие и умиротворенность, он мог бесконечно лежать
на диване и наблюдать за ее белыми локтями, когда она что-нибудь вышивала.
Он был благодарен ей за все: за то, что она простегала ему все подушки и одеяла,
за ее радушный прием, за заботу, за то, что она напоминала ему его детство,
за то, что она угадывала его желания. «Он каждый день все более дружился с хозяйкой: о любви и в ум ему не приходило» , вернее о любви, которую он испытывал к Ольге.
Отношения между Обломовым и Агафьей Пшеницыной были дружеские.
Обломов видел, что хозяйка участвует в его делах, и предложил ей заняться всеми заботами о его продовольствии, тем самым избавляя барина от хлопот.
Агафья согласилась, она была даже рада, что Обломов сделал ей такое
предложение.
Илья Ильич сделал свой выбор. Он выбирает "обломовщину",потому что
противостоять ей не смог, а главное, не захотел.
Достоинство Обломова в том, что он лишен самодовольства и осознает свое
душевное падение: "Начал гаснуть я над писанием бумаг в канцелярии... "
Поэтому идеал Обломова -прожить век так, как будто счастливо проспал его, -
нашел свое законченное выражение в безмятежной жизни героя на
Выборгской стороне.
И, окунувшись в простую полудеревенскую жизнь в доме Пшеницыной,
Обломов будто бы попадает в прежнюю Обломовку и
в финале произведения обретает наконец желанный покой.