Стаблицей по по рассказу детство л. н. толстого. главы maman, что за человек был мой отец, классы, наталья савишна, детство​

ПЕСЕНКИ ПОДО ЛЬДОМ    Это случилось зимой: у меня запели лыжи! Я бежал на лыжах по озеру, а лыжи пели. Хорошо пели, как птицы.    А вокруг снег и мороз. Слипаются ноздри и стынут зубы.    Лес молчит, озеро молчит. Петухи в деревне молчат. А лыжи поют!    И песенка их - как ручеёк, так и льётся, так и звенит. Но ведь не лыжи же, в самом деле, поют, где уж им, деревянным. Подо льдом кто-то поёт, прямо у меня под ногами.   Уйди я тогда, и подлёдная песенка осталась бы чудесной лесной загадкой. Но я не ушёл...    Я лёг на лёд и свесил голову в чёрный провал.   За зиму вода в озере усохла, и лёд навис над водой, как лазоревый потолок. Где навис, а где обрушился, и из тёмных провалов курчавится пар. Но ведь не рыбы же поют там птичьими голосами? Может, и вправду там ручеёк? Или, может, звенят рождённые из пара сосульки?    А песня звенит. Живая она и чистая, такую ни ручью, ни рыбам, ни сосулькам не спеть. Такую только одно существо на свете может спеть птица...    Я стукнул лыжей по льду - песенка смолкла. Я постоял тихо - песенка зазвенела опять.    Тогда я что есть силы стукнул лыжей об лёд. И сейчас же из тёмного провала выпорхнула чудо-птица. Села она на край полыньи и трижды мне поклонилась.    - Здравствуй, подлёдная певунья!    Птичка опять кивнула и спела на виду подлёдную песню.    - А я ведь знаю тебя! - сказал я. - Ты оляпка - водяной воробей!    Оляпка ничего не ответил: он умел только кланяться и кивать. Снова юркнул он под лёд, и оттуда загремела его песня. Ну и что, что зима? Подо льдом ведь ни ветра, ни мороза, ни ястреба. Подо льдом чёрная вода и таинственный зелёный полумрак. Там, если погромче свистнуть, всё зазвенит: эхо помчится, стукаясь о ледяной потолок, увешанный звонкими сосульками. Чего бы оляпке не петь!    А нам чего бы его не послушать.      Вроде бы все

ПЕСЕНКИ ПОДО ЛЬДОМ    Это случилось зимой: у меня запели лыжи! Я бежал на лыжах по озеру, а лыжи пели. Хорошо пели, как птицы.    А вокруг снег и мороз. Слипаются ноздри и стынут зубы.    Лес молчит, озеро молчит. Петухи в деревне молчат. А лыжи поют!    И песенка их - как ручеёк, так и льётся, так и звенит. Но ведь не лыжи же, в самом деле, поют, где уж им, деревянным. Подо льдом кто-то поёт, прямо у меня под ногами.   Уйди я тогда, и подлёдная песенка осталась бы чудесной лесной загадкой. Но я не ушёл...    Я лёг на лёд и свесил голову в чёрный провал.   За зиму вода в озере усохла, и лёд навис над водой, как лазоревый потолок. Где навис, а где обрушился, и из тёмных провалов курчавится пар. Но ведь не рыбы же поют там птичьими голосами? Может, и вправду там ручеёк? Или, может, звенят рождённые из пара сосульки?    А песня звенит. Живая она и чистая, такую ни ручью, ни рыбам, ни сосулькам не спеть. Такую только одно существо на свете может спеть птица...    Я стукнул лыжей по льду - песенка смолкла. Я постоял тихо - песенка зазвенела опять.    Тогда я что есть силы стукнул лыжей об лёд. И сейчас же из тёмного провала выпорхнула чудо-птица. Села она на край полыньи и трижды мне поклонилась.    - Здравствуй, подлёдная певунья!    Птичка опять кивнула и спела на виду подлёдную песню.    - А я ведь знаю тебя! - сказал я. - Ты оляпка - водяной воробей!    Оляпка ничего не ответил: он умел только кланяться и кивать. Снова юркнул он под лёд, и оттуда загремела его песня. Ну и что, что зима? Подо льдом ведь ни ветра, ни мороза, ни ястреба. Подо льдом чёрная вода и таинственный зелёный полумрак. Там, если погромче свистнуть, всё зазвенит: эхо помчится, стукаясь о ледяной потолок, увешанный звонкими сосульками. Чего бы оляпке не петь!    А нам чего бы его не послушать.