Написать рассказ со следующими словами: шорох, шов, мажорный, обжора, чопорный, жонглёр, шорты, трущоба, капюшон, шоколад, шоссе, шотландия, шофёр. объем - полстраницы-страница.

Мажор-электрода играешь на пианино весело это называется мажор. Ну потом сами

Когда жонглёр приехал в Шотландию и встал у шоссе, к нему подъехал шофёр. Жонглёр сказал, что ему нужно съездить в магазин и купить себе новые шорты. Когда они почти доехали до места назначения, начался сильный дождь. Выйдя на улицу, жонглёр накинул на себя капюшон и зашёл в магазин. На кассе не было продавца. А только маленький мальчик, который охотно уплетал шоколад. "Ну и обжора!"-подумал жонглёр. И медленно пошёл на выход. Когда наступил вечер, жонглёр собрался идти в театр, где будет играть Оркестр. В увертюре было написано, что половина выступления будет в мажорной гамме.
Жонглёр сел рядом с мужчиной, который явно жил в трущобах. После выступления, жонглёр разговорился с тем мужчиной, а в конце разговора подарил ему свой чопорный жакет.

Постучав в дверь и не медля ни минуты я вошёл в небольшую, но уютную мастерскую, задал несколько незначительных вопросов. Иван на них ответил не глядя на меня и недвусмысленно дал понять, что не готов к выставке. Я заметил:"Иван, я не вправе судить тебя, но зачем афишировать своей недисциплинированностью. Ты же обещал! Твои работы, как и недвижимость, сегодня стоят не малых, а очень больших денег!" Он толи недоверчиво, то ли недоверчиво посмотрел на меня, а затем немедля ни минуты сорвал покрывало с, видимо, ещё недописанной картины. На холсте с беспечной непринуждённостью красовались цветы в небелой небьющейся вазе. Они были прекрасны. Приятель не умел иначе. Знал он об этом или нет- неизвестно. Его совсем не интересовали сами одуванчики, которые невечным забвением возникали в его сознании, а всего лишь ярким контрастом. Иван боялся, что не хватит времени, и он не доделает, не дорисует свои картины, однако настоящий художник не должен торопиться.

Надеюсь, что

Постучав в дверь и не медля ни минуты, я вошел в небольшую, но уютную мастерскую, задал несколько незначительных вопросов. Иван на них ответил, не глядя на меня, и недвусмысленно дал понять, что не готов к выставке. Я заметил: «Иван, я не вправе судить тебя, но не для кого и не для чего афишировать своей недисциплинированностью. Ты же обещал! Твои работы, как и недвижимость, сегодня стоят не малых, а очень, очень больших денег!» Он то ли недовольно,то ли недоверчиво посмотрел на меня, а затем, не медля ни минуты, сорвал покрывало с, видимо, еще не дописанной картины. На холсте с беспечной непринужденностью красовались цветы в не белой небьющейся вазе. Художнику было, думаю, невдомек, что, изображенные не ахти как на картоне масляными красками, они не теряли всю свою неповторимую особенность. Приятель не умел иначе. Знал он об этом или нет – неизвестно. Его совсем не интересовали сами одуванчики, которые не вечным забвением возникали в его сознании, а всего лишь ярким контрастом. Иван боялся, что не хватит времени, и он не доделает, не дорисует свои картины, однако настоящий художник не должен торопиться.