Том сойер как звали бездомного друга тома

Гекельберри финн - лучший друг тома сойера)

Его звали гекльбелли финн

Ерасим надеялся, что о муму забудут и он опять сможет заботиться о своей питомице. именно на этом этапе пора задуматься о том, как мы поведем читателей к решению вопроса: почему герасим подчинился барыне? что заставило герасима принять решение? попробуйте догадаться, как мог рассуждать герасим. в какой момент принял герасим свое решение? обратимся к эпизоду, который часто проходит мимо внимания нас: «герасим неподвижно стоял на пороге. толпа собралась у подножия лестницы. герасим глядел на всех этих людишек в кафтанах сверху, слегка оперши руки в бока; в своей красной крестьянской рубашке он казался каким-то великаном перед ними». эти «людишки» — вся челядь барыни! — «кубарем скатилась с лестницы», как только герасим распахнул дверь. контраст между героем и его окружением в этой сцене подчеркнут автором. читатели видят, что герасим понял: барыня приказала отнять у него и уничтожить муму. он обязан подчиниться ее приказу — выбора нет. но он мог спасти муму от ненужных мучений.

о чем плачут лошади          всякий раз, когда я спускался с деревенского угора на луг, я как бы вновь и вновь попадал в свое далекое детство — в мир пахучих трав, стрекоз и бабочек и, конечно же, в мир лошадей, которые паслись на привязи, каждая возле своего кола.          я частенько брал с собой хлеб и подкармливал лошадей, а если не случалось хлеба, я все равно останавливался возле них, дружелюбно похлопывал по спине, по шее, подбадривал ласковым словом, трепал по теплым бархатным губам и потом долго, чуть не весь день, ощущал на своей ладони ни с чем не сравнимый конский душок.          самые сложные, самые разноречивые чувства вызывали у меня эти лошади.          они волновали, радовали мое крестьянское сердце, придавали пустынному лугу с редкими кочками и кустиками ивняка свою особую — лошадиную — красоту, и я мог не минутами, часами смотреть на этих добрых и умных животных, вслушиваться в их однообразное похрустывание, изредка прерываемое то недовольным пофыркиванием, то коротким всхрапом — пыльная или несъедобная травка попалась.          но чаще всего лошади эти вызывали у меня чувство жалости и даже какой-то непонятной вины перед ними.          конюх миколка, вечно пьяный, иногда и день и ночь не заявлялся к ним, и вокруг кола не то что трава — дернина была изгрызена и выбита дочерна. они постоянно томились, умирали от жажды, их донимал гнус — в затишные вечера серым облаком, тучей клубился над ними комар и мошкара.          в общем, что говорить, — нелегко жилось беднягам. и потому-то я как мог пытался скрасить, облегчить их долю. да и не только я. редкая старушонка, редкая баба, оказавшись на лугу, проходила мимо них безучастно.          на этот раз я не шел — бежал к лошадям, ибо кого же я увидел сегодня среди них? свою любимицу клару, или рыжуху, как я называл ее запросто, по-бывалошному, по обычаю тех времен, когда еще не было ни громов, ни идей, ни побед, ни ударников, ни звезд, а были карьки и карюхи, воронки и воронухи, гнедки и гнедухи — обычные лошади с обычными лошадиными именами.          рыжуха была тех же статей и тех же кровей, что и остальные кобылы и мерины. из породы так называемых мезенок, лошадок некрупных, неказистых, но выносливых и неприхотливых, хорошо приспособленных к тяжелым условиям севера. и доставалось рыжухе не меньше, чем ее подругам и товарищам. в четыре-пять лет у нее уже была сбита спина под седелкой, заметно отвисло брюхо и даже вены в пахах начинали пухнуть.          и все-таки рыжуха выгодно выделялась среди своих сородичей.          на некоторых из них просто мочи не было смотреть. какие-то неряшливые, опустившиеся, с невылинялой клочкастой шкурой, с гноящимися глазами, с какой-то тупой покорностью и обреченностью во взгляде, во всей понурой, сгорбленной фигуре.          а рыжуха — нет. рыжуха была кобылка чистая, да к тому же еще сохранила свой веселый, неунывающий характер, норовистость молодости.          обычно, завидев меня, спускающегося с угора, она вся подбиралась, вытягивалась в струнку, подавала свой звонкий голос, а иногда широко, насколько позволяла веревка, обегала вокруг кола, то есть совершала, как я называл это, свой круг радости.          сегодня рыжуха при моем приближении не выказала ни малейшего воодушевления. стояла возле кола неподвижно, окаменело, истово, как умеют стоять только лошади, и ничем, решительно ничем не отличалась от остальных кобыл и коней.          «да что с ней? — с тревогой подумал я. — больна? забыла меня за это время? » (рыжуха две недели была на дальнем сенокосе.)          я на ходу стал отламывать от буханки большой кусок — с этого, с подкормки, началась наша дружба, но тут кобыла и вовсе меня: она отвернула голову в сторону.          — рыжуха, да это же           я схватил ее за густую с проседью челку, которую сам же и подстриг недели три назад — напрочь забивало глаза, притянул к себе. и что же я увидел? слезы. большие, с добрую фасолину, лошадиные слезы.          — рыжуха, рыжуха, да что с тобой?           рыжуха молча продолжала плакать.          — ну, хорошо, у тебя горе, у тебя беда. но ты можешь сказать, в чем дело?