Как вы поняли слова чернушки, сказанные алёше: "пороки обыкновенно входят в дверь, а выходят в щёлочку, и потому если хочешь исправиться, то должен беспрестанно и строго смотреть за собою" на 5-6 предложений(можно больше))

Испортить себя всегда тяжелее, чем потом исправляться. Плохое тут же пристает к человеку, и он быстро привыкает. Избавляться потом от этого плохого гораздо труднее. Через дверь пороки входят - легко стать плохим... Через щелку выходят - тяжело испраавляться. 
это если своими словами и быстро))

Служил на Кавказе офицер Жилин. Пришло ему письмо от матери и он решил съездить в отпуск домой. Но по дороге его и ещё одного русского офицера Костылина схватили татары (по вине Костылина, так как Костылин должен был прикрывать Жилина, но увидев татар начал убегать от них. Костылин предал Жилина). Татарин, который взял в плен русских офицеров продал их другому татарину. Их держали в кандалах в одном сарае.

Татары заставили офицеров написать письмо домой с требованием выкупа. Костылин написал, а Жилин специально написал другой адрес, так как знал, что выкупить его некому (старушка мама и так бедно жила). Жили они так целый месяц. К Жилину привязалась хозяйская дочка девочка Дина, она носила ему тайком лепешки и молоко, а он делал для нее куколок. Жилин стал думать как им с Костылиным сбежать из плена, начал копать подкоп в сарае.

И однажды ночью они сбежали. Убежали в лес, но Костылин стал отставать и ныть, так как ему сапогами ноги натерло. И так из-за Костылина они далеко не ушли, их заметил один татарин, который проезжал по лесу. Он сказал хозяевам заложников и их быстро догнали с собаками. Пленникам надели кандалы и больше не снимали даже ночью, а также посадили их в другое место в яму аршин пяти. Но Жилин все равно не отчаялся. Все думал, как ему убежать. И его Дина, она ночью принесла длинную палку и спустила её в яму, по ней и вылез Жилин наверх. А Костылин остался, не захотел убегать: испугался, да и сил не было.

Жилин отошел подальше от деревни и хотел снять колодку, но у него ничего не получилось. Дина дала ему в дорогу лепешек, а потом стала плакать, прощаясь с Жилиным: она к нему очень привязалась, так как он был очень добр с ней. И Жилин стал уходить все дальше и дальше, хоть колодка и очень мешала, когда силы закончились он полз, так он дополз до поля, за которым были уже свои русские. Но Жилин боялся, что его заметят татары, когда будет пересекать поле. Только подумал глядь: налево, на бугре, стоят трое татар, десятины на две. Увидали его, пустились к нему. Так сердце у него и оборвалось. Замахал руками, закричал что было духу своим: Братцы! Выручай! Братцы! Услыхали Жилина казаки и бросились наперерез татарам. Испугались татары не доезжаючи стали останавливаться. Так и казаки Жилина. Рассказал им Жилин, как с ним все было, и говорит: Вот и домой съездил, женился! Нет, уж видно не судьба моя. И остался служить на Кавказе. А Костылина только ещё через месяц выкупили за пять тысяч. Еле живого привезли.

Утром над нашим пароходом стали кружиться самолёты противника.Первые шесть бомб упали в воду. Седьмая бомба попала в корму. И наш пароход загорелся.И тогда все пассажиры стали кидаться в воду.Не помню, на что я рассчитывал, когда бросился за борт, не умея плавать. Но я тоже бросился в воду. И сразу погрузился на дно.Не знаю, какие там бывают у вас химические или физические законы, но только при полном неумении плавать я выплыл наружу.Выплыл наружу и сразу же ухватился рукой за какую-то рогульку, которая торчала из-под воды.Держусь за эту рогульку и уже не выпускаю её из рук. Благословляю небо, что остался в живых и что в море понатыканы такие рогульки для указания мели и так далее.Вот держусь за эту рогульку и вдруг вижу — кто-то ещё подплывает ко мне. Вижу — какой-то штатский вроде меня. Прилично одетый — в пиджаке песочного цвета и в длинных брюках.Я показал ему на рогульку. И он тоже ухватился за неё.И вот мы держимся за эту рогульку. И молчим. Потому что говорить не о чем.Впрочем, я его спросил — где он служит, но он ничего не ответил. Он только выплюнул воду изо рта и плечами. И тогда я понял всю нетактичность моего вопроса, заданного в воде.И хотя меня интересовало знать — с учреждением ли он плыл на пароходе, как я, или один,— тем не менее я не спросил его об этом.Но вот держимся мы за эту рогульку и молчим. Час молчим. Три часа ничего не говорим. Наконец мой собеседник произносит:— Катер идёт...Действительно, видим: идёт катер и подбирает людей, которые ещё держатся на воде.Стали мы с моим собеседником кричать, махать руками, чтоб с катера нас заметили. Но нас почему-то не замечают. Не подплывают к нам.Тогда я скинул с себя пиджак и рубашку и стал махать этой рубашкой: дескать, вот мы тут, сюда, будьте любезны, подъезжайте.Но катер не подъезжает.Из последних сил я машу рубашкой: дескать, войдите в положение, погибаем наши души.Наконец с катера кто-то высовывается и кричит нам в рупор:— Эй вы, трамтарарам, за что, обалдели, держитесь — за мину!Мой собеседник как услышал эти слова, так сразу шарахнулся в сторону. И, гляжу, поплыл к катеру...Инстинктивно я тоже выпустил из рук рогульку. Но как только выпустил, так сразу же с головой погрузился в воду. Снова ухватился за рогульку и уже не выпускаю её из рук.С катера в рупор кричат мне:— Эй ты, трамтарарам, не трогай, трамтарарам, мину!— Братцы,— кричу,— без мины я как без рук! Потону же сразу! Войдите в положение! Плывите сюда, будьте так великодушны!В рупор кричат:— Не можем подплыть, дура-голова,— подорвёмся на мине. Плыви, трамтарарам, сюда. Или мы уйдём сию минуту.Думаю: «Хорошенькое дело — плыть при полном неумении плавать». И сам держусь за рогульку так, что даже при желании меня не оторвать.Кричу:— Братцы, моряки! Уважаемые флотские товарищи! Придумайте что-нибудь для ценной человеческой жизни!Тут кто-то из команды кидает мне канат. При этом в рупор и без рупора кричат:— Не вертись, чтоб ты сдох, взорвётся мина!Думаю: «Сами нервируют криками. Лучше бы, думаю, я не знал, что это мина, я бы вёл себя ровней. А тут, конечно, дёргаюсь — боюсь. И мины боюсь и без мины ещё того больше боюсь».Наконец ухватился за канат. Осторожно обвязал себя за пояс. Кричу:— Тяните, ну вас к чёрту... Орут, орут, прямо надоело...Стали они меня тянуть. Вижу, канат не Вижу — вместе с канатом, вопреки своему желанию, опускаюсь на дно. Уже ручками достаю морское дно. Вдруг чувствую — тянут кверху, поднимают.Вытянули на поверхность. Ругают — сил нет. Уже без рупора кричат:— С одного тебя такая длинная канитель, чтоб ты сдох... Хватаешься за мину во время войны... Вдобавок не можешь плыть... Лучше бы ты взорвался на этой мине — обезвредил бы её и себя...Конечно, молчу. Ничего им не отвечаю. Поскольку — что можно ответить людям, которые меня Тем более сам чувствую свою недоразвитость в вопросах войны, недопонимание техники, неумение отличить простую рогульку от бог знает чего.Вытащили они меня на борт. Лежу. Обступили.Вижу — и собеседник мой тут. И тоже меня отчитывает, бранит — зачем, дескать, я указал ему схватиться за мину. Дескать, это морское хулиганство с моей стороны. Дескать, за это надо посылать на подводные работы от трёх до пяти лет. Собеседнику я тоже ничего не ответил, поскольку у меня испортилось настроение, когда я вдруг обнаружил, что нет со мной рубашки. Пиджак тут, при мне, а рубашки нету.Хотел попросить капитана — сделать круг на ихнем катере, чтоб осмотреться, где моя рубашка, нет ли её на воде. Но, увидев суровое лицо капитана, не решился его об этом просить.Скорей всего рубашку я на мине оставил. Если это так, то, конечно, пропала моя рубашка.После я дал себе торжественное обещание изучить военное дело.Отставать от других в этих вопросах не полагается.1943