Образ остафа из повести тарас бульба.

Cочинение «творческая создания «тараса бульбы»» «тарас бульба» имеет большую и сложную творческую . он был впервые напечатан в 1835 году в сборнике «миргород». в 1842 году во втором томе своих «сочинений» гоголь поместил «тараса бульбу» в новой, коренным образом переделанной редакции. работа над этим произведением продолжалась с перерывами девять лет: с 1833-го года до 1842. между первой и второй редакциями «тараса бульбы» был написан ряд промежуточных редакций некоторых глав. написав и даже напечатав свое произведение, гоголь никогда не считал свою работу над ним законченной, продолжал неутомимо совершенствовать его. вот почему произведения этого писателя имеют такое множество редакций.  «миргородская» редакция «тараса бульбы» представляла собой во многом еще незрелое произведение. схематически очерченные образы, как бы нарочито не развернутые конфликты, стилистическая недовершенность — все это нуждалось в существенной доработке.  интерес гоголя к украинской после 1835 года нисколько не ослабевал, а порой даже приобретал особую остроту, как это было, например, в 1839 году.  «малороссийские песни со мною,— сообщает он погодину в середине августа этого года из мариенбада.— запасаюсь и тщусь сколько возможно надышаться стариной». гоголь в это время размышляет об украине, ее , ее людях, и новые творческие замыслы будоражат его сознание. в конце августа того же года он пишет критику шевыреву: «передо мною выясниваются и проходят поэтическим строем времена казачества и, если я ничего не сделаю из этого, то я буду большой дурак. малороссийские ли песни, которые теперь у меня под рукою, навеяли их или на душу мою нашло само собою ясновидение прошедшего, только я чую много того, что ныне редко случается. благослови! »  усилившийся осенью 1839 года интерес гоголя к и к фольклору был связан с задуманной им драмой из украинской «выбритый ус», а также с работой над второй редакцией «тараса бульбы». пришлось снова обратиться к написанным в различное время черновым наброскам новой редакции, заново многое переосмысливать, устранять некоторые, случайно вкравшиеся противоречия и т. д. интенсивная работа продолжалась в течение трех лет: с осени 1839 года до лета 1842 года.  вторая редакция «тараса бульбы» создавалась одновременно с работой гоголя над первым томом «мертвых душ», то есть в период наибольшей идейно-художественной зрелости писателя. эта редакция стала глубже по своей идее, своему демократическому пафосу, совершеннее в художественном отношении.  чрезвычайно характерна эволюция, которую претерпела повесть. во второй редакции она значительно расширилась в своем объеме. вместо девяти глав в первой редакции — двенадцать глав во второй. появились новые персонажи, конфликты, ситуации. существенно обогатился -бытовой фон повести, были введены новые подробности в описании сечи, сражений, заново написана сцена выборов кошевого, намного расширена картина осады дубно и т. п.  самое же главное в другом. в первой, «миргородской» редакции «тараса бульбы» движение украинского казачества против польской шляхты еще не было осмыслено в масштабе общенародной освободительной борьбы. именно это обстоятельство побудило гоголя к коренной переработке всего произведения. в то время как в «миргородской» редакции «многие струны жизни малороссии» остались, по словам белинского, «нетронутыми», в новой редакции автор исчерпал «всю жизнь малороссии». ярче и полнее раскрывается здесь тема народно-освободительного движения, и повесть в еще большей мере приобретает характер народно-героической эпопеи.  с подлинно эпическим размахом написаны во второй редакции батальные сцены.  вышколенному, но разобщенному воинству польской шляхты, в котором каждый отвечает только за себя, гоголь противопоставляет сомкнутый, железный, проникнутый единым порывом строй запорожцев. внимание писателя почти не фиксируется на том, как сражается тот или иной казак. гоголь неизменно подчеркивает слитность, общность, мощь всей запорожской рати. вспомним эпизод из первой редакции, когда казаки «под свист пуль» несутся «вдохновенно» на врага: « всякого теоретического понятия о регулярности, они шли с изумительной регулярностью, как будто бы происходившею от того, что сердца их и страсти били в один такт единством всеобщей мысли. ни один не отделялся; нигде не разрывалась эта масса». «то было зрелище,— продолжает гоголь,— которое могло быть достойно передано лишь кистью живописца. французский инженер, воевавший на стороне врагов сечи, бросил фитиль, которым готовился зажигать

Запахи летнего воздуха автор передает с такой точностью, что кажется, будто на самом деле чувству­ешь их. Сразу вспоминается лето и то, как мы с ба­бушкой, голодные, уставшие, возвращаемся с поля, а вокруг — спелые колосья пшеницы. Читаешь описание летней ночи у костра с кресть­янскими ребятишками, и сам начинаешь ощущать све­жесть ночной прохлады. Вместе с автором чувствуешь «сырую свежесть позднего вечера», до того мастерски написан рассказ. И теплота ночи, и свежесть раннего утра, и закат, и восход, и холмы, и поля, и равнины — во всем чувствуется уникальный талант писателя. А еще — сыновняя любовь его к неброской красоте родного края.

Однажды русский генерал / Из гор к Тифлису проезжал; Ребёнка пленного он вез. / Тот занемог...» Понимая, что в таком состоянии живым он ребёнка до Тифлиса не довезёт, генерал оставляет пленника в Мцхете, в тамошнем мужском монастыре. Мцхетские монахи, праведные мужи, подвижники, просветители, вылечив и окрестив подкидыша, воспитывают его в истинно христианском духе. И кажется, что упорный и бескорыстный труд достигает цели. Позабыв родной язык и привыкнув к плену, Мцыри свободно изъясняется по-грузински. Вчерашний дикарь «готов во цвете лет изречь монашеский обет».И вдруг, накануне торжественного события, приёмыш исчезает, незаметно выскользнув из монастырской крепости в ужасный тот час, когда святые отцы, испугавшись грозы, столпились, как агнцы, вокруг алтаря. Беглеца, естественно, ищут всей монастырской ратью и, как положено, целых три дня. Безрезультатно. Однако через некоторое время Мцыри всё-таки находят совершенно случайно какие-то посторонние люди — и не во глубине Кавказских гор, а в ближайших окрестностях Мцхета. Опознав в без чувств лежащем на выжженной зноем голой земле юноше монастырского служку, они приносят его в обитель.

Когда Мцыри приходит в себя, монахи учиняют ему допрос. Он молчит. Его пробуют насильно кормить, ведь беглец истощён, как будто перенёс долгую болезнь или изнурительный труд. Мцыри отказывается от пищи. Догадавшись, что упрямец сознательно торопит свой «конец», к Мцыри посылают того самого чернеца, который когда-то выходил его и окрестил. Добрый старик искренне привязан к подопечному и очень хочет, чтобы его воспитанник, раз уж ему на роду написано умереть таким молодым, исполнил христианский долг смирился, покаялся и получил перед кончиной отпущение грехов.

Но Мцыри вовсе не раскаивается в дерзком поступке. Наоборот! Он гордится им как подвигом! Потому что на воле он жил и жил так, как жили все его предки — в союзе с дикой природой — зоркие, как орлы, мудрые, как змеи, сильные, как горные барсы. Безоружный, Мцыри вступает в единоборство с этим царственным зверем, хозяином здешних дремучих лесов. И, честно победив его, доказывает (самому себе!), что мог бы «быть в краю отцов / Не из последних удальцов».Ощущение воли возвращает юноше даже то, что, казалось бы, навсегда отняла неволя: память детства. Он вспоминает и родную речь, и родной аул, и лица близких — отца, сестёр, братьев. Больше того, пусть и на краткий миг, жизнь в союзе с дикой природой делает его великим поэтом. Рассказывая чернецу о том, что видел, что пережил, блуждая в горах, Мцыри подбирает слова, поразительно похожие на первозданность могучей природы отчего края.

И только один грех тяготит его душу. Грех этот — клятвопреступление. Ведь когда-то, давно, ещё отроком, беглец поклялся самому себе страшною клятвою, что убежит из монастыря и отыщет тропу в родные пределы. И вот он вроде бы придерживается правильного направления: идёт, бежит, мчится, ползёт, карабкается — на восток, на восток, на восток. Все время, и днём, и ночью, по солнцу, по звёздам — на восток от Мцхета! И вдруг обнаруживает, что, сделав круг, возвратился на то самое место, откуда начался его побег, подвиг Побега, В ближайшие окрестности Мцхета; отсюда рукой подать до приютившей его монастырской обители! И это, в понимании Мцыри, не простая досадная оплошность. Годы, проведённые в «тюрьме», в застенках, а именно так воспринимает приёмыш монастырь, не только физически ослабили его тело.

Жизнь в плену погасила в его душе «луч-путеводитель», то есть то безошибочно верное, почти звериное чувство своей тропы, которым от рождения обладает каждый горец и без которого в диких безднах центрального Кавказа ни человек, ни зверь выжить не могут. Да, Мцыри вырвался из монастырской крепости, но той внутренней тюрьмы, того стеснения, которое цивилизаторы построили в его душе, ему уже не разрушить! Именно это ужасное трагическое открытие, а не рваные раны, нанесённые барсом, убивают в Мцыри инстинкт жизни, ту жажду жизни, с какой приходят в мир истинные, а не приёмные дети природы. Урождённый свободолюбец, он, чтобы не жить рабом, умирает как раб: смиренно, никого не проклиная.

Единственное, о чем он просит своих тюремщиков, чтобы похоронили его в том уголке монастырского сада, откуда «виден и Кавказ». Его единственная надежда на милосердие прохладного, с гор веющего ветерка — вдруг донесёт до сиротской могилы слабый звук родной речи или обрывок горской песни...